Моя бабушка – Миних Мария Филипповна – родилась 15.08.1911 в Бессарабской губернии Российской Империи, в селе Айхендорф (нем. Eichendorf), основанном немецкими колонистами в 1908 году. В 1918–1940 и 1941–1944 гг. оно входило в состав губернаторства Бессарабия Королевства Румынии. Сейчас это село называется Дойна и относится к Кагульскому району Республики Молдова. В советских документах указана ошибочная дата её рождения: 15.08.1916. Почему, когда она попала в Сибирь, был изменён год рождения – я не знаю.
С юридической точки зрения, баба Маша не является матерью моего отца, а является его двоюродной сестрой (она племянница моего дедушки, то есть дочь его старшей сестры). Своих детей у неё не было. Но она фактически воспитала моего отца и меня заодно. Поэтому для меня она всегда была и остаётся родной бабушкой или, как я её называл, бабулей.
А для тех, кто учился в енисейской школе №1 в 1950–1980-е годы, она осталась в памяти не иначе как «Баба Маша». Одна баба Маша на всех.
В Сибирь она попала поздней осенью 1945 года. Из послевоенной Германии. Дело в том, что когда Бессарабия была присоединена к СССР в 1940 году, то большинство немецких колонистов выехали из Бессарабии обратно в Германию. Выехал и мой дедушка со своей семьёй. Мужчин вскоре призвали на войну. Перед тем как уйти на фронт, дедушка попросил свою двоюродную сестру, с которой вырос и был очень дружен, помочь его жене с детьми, пока он на фронте. Он сказал: «Мария, присмотри за ними; а когда я вернусь, то выдам тебя замуж и построю тебе дом». Но своё обещание он не сдержал, так как погиб в 1944 году. А бабушка, получается, сдержала. Всю войну, вместе с моей второй бабушкой, они были вместе.
Теперь то, что я знаю по рассказам бабы Маши об истории попадания в Енисейск. На конец ВОВ моя семья находилась в Германии на территории Берлина. Спасаясь от голода, они решают ехать в Бессарабию, где у нас оставались родственники. Осенью 1945 года в Берлине был сформирован вагон в Бессарабию. В нём были только немецкие женщины, потерявшие на войне мужей, с детьми, то есть исключительно местные жители. Поезд, к которому был прицеплен вагон, шёл через Польшу, и на одной из станций то ли по ошибке, то ли специально вагон был прицеплен не к составу, идущему в сторону Румынии, а на территорию Центральной России; где уже его опечатали и отправили в Сибирь.
В итоге в ноябре 1945 года злополучный вагон оказался в Красноярске, где всех женщин и детей зарегистрировали в комендатуре, и отправили в п. Байкал под Маклаково. Там, видимо, не знали, что делать с гражданами другой страны, поэтому их разместили в землянках рядом с лесосекой. Им выдали пилы и обозначили нормативы за еду: на семью нужно было спилить 2 дерева в день. Учитывая, что это были исключительно немецкие женщины с детьми, без тёплых вещей, без знания языка, без документов, ослабевшие после длительной дороги, не привыкшие к сибирскому холоду, то нормативы, естественно, выполнять им было не по силам. В результате чего почти все умерли, и уже на следующий год это поселение было расформировано. Насколько я знаю, из того злосчастного вагона выжили лишь 2-3 семьи, включая нашу.
Про остальные выжившие семьи я подробности не знаю, но в нашем случае история такова: когда они только очутились в п. Байкал, их, как мне рассказывала бабушка, освидетельствовал врач из Енисейска. И вот бабу Машу, по какой-то причине (то ли у неё были знания медсестры, то ли потому, что она могла немного говорить по-русски, то ли потому, что она заболела), но её увезли, на удивление, в Енисейскую городскую больницу. Причём ей разрешили даже взять с собой своих двоюродных братьев: пятилетнего Гельмута (моего отца, Миних Геннадия Андреевича) и восьмилетнего Андреаса.
Я не знаю, как начальник Енисейской больницы смог это сделать и, главное, почему, но в результате бабе Маше, немке, только на основании комендатурской справки дали рабочее место в больнице, где она работала уборщицей, сиделкой, нянечкой и выполняла некоторые функции медсестры. Причём ей не только разрешили жить в больнице, но и вместе с ней могли остаться и двое её малолетних двоюродных братьев; правда, их разрешили оставить только на одну зиму. Потом, ближе к лету, детей определили в енисейский детский дом. Это и спасло нашу семью. Если бы не врач Енисейской больницы, то шансов выжить в землянках в разгар сибирской зимы не было бы никаких.
И ещё такой нюанс, что касается немцев. Я давно не был в Енисейске, но мне смутно вспоминается, что рядом со школой №1 (за спортзалом) стояла какая-то по виду часовенка. Так вот, баба Маша говорила, что там на короткое время (видимо в конце 40-х годов) разместили умирающих немцев, которым баба Маша носила еду. Но что это были за немцы, я не знаю.
Кстати, моя семья могла вернуться в середине 50-х годов в Германию. Представитель Германии ездил по России, разыскивая граждан Германии. Самой восточной его точкой был Новосибирск. Но там ему сказали, что дальше граждан Германии точно нет. С одной стороны, они были правы, потому что из того злополучного вагона немецких граждан почти никто не выжил. Наши родственники в Германии тоже считали их погибшими; только в начале 60-х годов удалось вновь списаться.
Скорее всего, весь 1946 год баба Маша работала в больнице неофициально: за еду и кров. Но с приходом в больницу Кочкарова, которого баба Маша всегда вспоминала добрым словом, её наконец-то смогли оформить официально. Трудовая книжка была выписана лишь в 1948 году, уже с новым годом рождения, в которой указано, что приказом от 27.01.1947 она принята на должность уборщицы с 29.01.1947. В этой должности она проработала до 04.04.1951 и была уволена с формулировкой «в связи с сокращением штата».
Мне как-то на глаза попался донос некоей Пшеничной на Кочкарова, в котором она доносила, что Кочкаров принимает на работу таких же ссыльных, как и он сам, а не местных жителей, как она. Может быть, на сокращение штатов, под которое попала баба Маша, и повлиял донос такой вот Пшеничной. Кстати, небольшая ремарка: Кочкаров, по всей видимости, был очень худой, потому что баба Маша всегда, когда мы ехали по кочкам на машине, со смехом говорила «кочки Кочкарова». Поэтому я про Кочкарова и помню хорошо.
Спустя несколько месяцев, 13.08.1951, баба Маша была зачислена на должность «сторожихи-уборщицы» (так стоит в трудовой книжке!) Енисейской средней школы №45 (сегодня это школа №1). В школе ей предоставили жильё. Как только появилась официальная крыша над головой, она взяла из детдома к себе моего отца. Эту школу он и закончил. Жили очень бедно, как, впрочем, и все в то время. Спасало то, что баба Маша подрабатывала прачкой. А на окончание школы физрук подарил отцу списанные лыжные ботинки, в них он и пошёл на выпускной.
Рабочий день у бабы Маши начинался в 4 утра с того, что она начинала растапливать печи, чтобы ученики приходили в тёплые помещения. Отец ей помогал. Тогда должность уборщицы была «элитной»; коллегой бабы Маши, например, была даже вторая жена Семёна Будённого, оперная певица, отсидевшая лет десять, а потом находившаяся в ссылке в Енисейске.
Я, кстати, хорошо помню и дворника школы – дядю Илюшу, с неизменной чёрной зимней шапкой набекрень, как у «Печкина» в Простоквашино. Он жил в щитовом домике во дворе школы на две семьи, справа. У него был телевизор, и мы к нему по вечерам ходили с бабой Машей его смотреть. Не знаю, как с другими, но со мной он был очень добрым. Если кто-то не знает, но дядя Илюша был племянником председателя Госплана СССР. Дядя Илюша отсидел тоже лет десять как политзаключённый. После освобождения из тюрьмы он осел в Енисейске, женился и в Москву не вернулся. Кстати, у него в Енисейске родилась дочь; я её смутно помню, она была старше меня. Вроде бы ещё жива.
А Енисейская школа №1 была для меня родным домом в прямом понимании этого слова. Моё первое местожительство – это подвал школы №1 (крайняя справа комната). После моего рождения нам дали маленькую комнатку в левом флигеле школы, если стоять лицом ко входу со двора. Комнатка, естественно, была безо всяких удобств. В ней помещались лишь кровать, кожаный топчан и небольшой столик у окна. В эту комнату можно было попасть с двух сторон: со двора через подвал и вниз по лестнице от канцелярии, что располагалась на втором этаже. Ну или через окно, если залезть на крышу флигеля, как я потом в юности и делал: стучал в окно, чтобы баба Маша мне открыла дверь.
Потом родители переехали в двухкомнатную квартиру на ул. 8 Марта, а баба Маша получила две светлые комнатки в пристройке к слесарке. Вот этот домик я любил больше всего. Это были очень уютные хоромы, с двумя окнами во двор школы. Была общая со слесаркой прихожая: налево вход к бабе Маше, направо – вход в слесарку. Этот домик и слесарку уже, к сожалению, снесли. А так было удобно из него ходить в школу: минута, и ты уже в классе.
Детство у меня было прекрасное, ведь в моём распоряжении была целая школа и весь школьный двор с небольшим парком, в котором росли шампиньоны. Но тогда мы их не ели. Звонки на уроки – это была исключительно моя привилегия (кнопка вверху слева за дверью, если подниматься по лестнице из раздевалки). Мечта! Нажать кнопку разрешалось только избранным. Если не было электричества, то я звонил в колокольчик. Нужно было только быстро-быстро пробежать по всем этажам.
В первый класс, понятное дело, я тоже пошёл в школу №1. Сидел за партой в первом ряду, как сейчас помню, вместе с Наташей Лещук. Класс располагался напротив канцелярии. С удовольствием вспоминаю и Эллу Арсеньевну Пономарёву, и Лидию Вершинину. Кстати, Элла Арсеньевна подарила на мой день рождения прекрасный чешский хрустальный сервиз (рюмки с графином), из которого я до сих пор с удовольствием пью водку.
Моего отца дядя Гриша Арутюнян, тоже ссыльный, принял на работу в ГПТУ-13, потом сделал своим замом, а затем, уходя на повышение, рекомендовал на должность директора. Дядю Гришу в своё время, насколько я знаю, выслали в Сибирь из Армении из-за каких-то политических беспорядков. Потом они с отцом, уже в начале 70-х, вместе летали в Ереван. Их там встречали друзья дяди Гриши на самом высоком уровне.
05.08.1975 баба Маша уволилась с должности «сторожихи-уборщицы» в связи с выходом на пенсию. Но основной причиной было то, что мы переехали в Лесосибирск и баба Маша поехала с нами, чтобы помочь родителям со мной. У меня с ней, как и прежде, была одна комната на двоих: сначала на ул. Белинского, а потом на ул. Карла Маркса.
Когда я подрос и пошёл в пятый класс, то баба Маша решила снова вернуться в свою родную школу №1. 01.10.1979 года она была принята на должность теперь уже «технического работника». И она снова получила ту же самую маленькую комнатку в левом флигеле школы, где мы раньше все вместе жили, с топчаном для гостей у правой стены.
Но это уже была не комната, а проходной двор какой-то или приёмная какая-то. Каждую минуту кто-то стучался и что-то спрашивал: ключ, расписание, стрельнуть папироску или рубчик, поделиться секретом, хлебнуть чая. Но ей такая жизнь нравилась. Её называли ночной директор.
Она всегда курила папиросы только одной марки – «Волна». Очень любила дефицитный растворимый кофе – это был для неё лучший подарок. Она варила для меня очень вкусный куриный суп и топила из жира шкварки. Шкварки посыпала солью, и их можно было есть прямо из банки. Она говорила: «Скушай супчик, согрей душу». И абсолютно не боялась по ночам одна оставаться во всей школе. Все её личные вещи помещались в один коричневый чемоданчик, который стоял рядом с топчаном. Большего она не скопила. Насколько я помню, ей даже выделяли квартиру от школы, как ветерану труда, но она отказалась в пользу какой-то сотрудницы школы.
Я, понятное дело, почти все выходные и лето проводил у бабы Маши (вплоть до окончания школы). Я даже хотел перевестись в 9 классе снова в школу №1, так мне в ней нравилось. А когда я демобилизовался в 1987 году со срочной службы, то сначала заехал к бабе Маше, в школу, а уже потом к родителям в Лесосибирск.
Школу №1 я очень люблю, но после ремонта вряд ли её теперь узнаю. Ту школу, которую знал я, наверное, не знает никто. Потому что я знаю, какой она бывает, например, тихой, родной… У меня были ключи от всех кабинетов. Я был с ней один на один. Каждое утро в воскресенье я делал свой собственный обход школы. Много лет. Один на один со школой.
Большим плюсом для меня, как для мальчишки, было то, что баба Маша мыла полы в спортзале, и я мог вечерами там тоже играть. Физрук оставлял мне на воскресенье открытой каморку, где хранились волейбольные и баскетбольные мячи. В актовом зале баба Маша тоже мыла полы, поэтому можно было поиграть и на музыкальных инструментах школьного ВИА, если их не убирали после репетиций или концерта.
Окончательно баба Маша уволилась из школы №1 29.07.1991 года и переехала к моим родителям в Лесосибирск. Она умерла в Лесосибирске 06.01.1997. Похоронена тоже в Лесосибирске.
Баба Маша проработала в школе №1 без малого 40 лет. За это время она получила 5 благодарностей с занесением в трудовую книжку:
• 08.03.1956 – «За хорошую работу»;
• 14.11.1963 – «За хорошую работу на своём участке и безотказное выполнение поручений хозяйственника»;
• 07.03.1964 – «За хорошую работу на своём участке в честь международного женского дня»;
• 28.01.1967 – «В связи с празднованием 80-летнего юбилея за добросовестное отношение к делу»;
• 30.04.1982 – «За добросовестный труд».
Но важно то, что её продолжают помнить. Её помнят практически все, кто в это время учился в школе №1. Учителей не помнят, одноклассников порой не помнят, а бабу Машу сразу вспоминают. И для меня это необъяснимый феномен. Как могла запасть в душу стольким людям обычная техничка из школы?
Школа №1 и баба Маша были, по сути, неотделимы друг от друга. Менялись ученики, учителя, сотрудники, а баба Маша и школа оставались. Она знала всех по именам, и её знали все. Мне порой кажется, что я даже вижу памятную табличку на стене школы: «Здесь жила и работала баба Маша». И всё. Всем ясно, о ком идёт речь.
А для меня она была всегда необычной и самой родной. В своём неизменном синем рабочем халате. Моей бабушкой. Бабулей.
Сергей Геннадьевич Мюнх (Миних).
17.07.2025, Германия.
